Леонид Соловьев, "Книга юности", восьмая глава: «ЗЕЛЕНЫЙ ПРОКУРОР», часть первая
soloviev, ebooks, ocr
Леонид Соловьев, "Книга юности".

(Оглавление)



«ЗЕЛЕНЫЙ ПРОКУРОР»
В Андижан я приехал осенью; уже снимали последние дыни с бахчей и укладывали на плоских кровлях дозревать под осенним солнцем, и во всех селениях вокруг города воздух наполнился тонким благоуханием. Осень — пора изобилия, пора садов, оседающих под тяжестью зрелого плода, с бледно-розоватой желтизной персиков сквозь листву, с багрово-кирпичными пятнами крупных гранатов. Рисовые поля в низинах блестели водной, тускло-слепящей гладью, виноградники опустели, и только там, где не спеша дозревали самые поздние, самые сладкие гроздья, с утра до вечера прозрачной сетью мелькали стаи мелких птиц и слышались тягучие вопли караульщиков, неистовый звон в тазы и ведра. На скворцов и дроздов эти вопли и звон производили желаемое впечатление, а на воробьев — никакого: воробьи действовали не стаями, а каждый в одиночку, рассыпным строем, причиняя хозяевам виноградников неописуемые убытки. «Вот!— с негодованием кричал караульщик, показывая мне поклеванную воробьями гроздь.— Смотри, смотри, куда он лезет, байгуш (Прим.: Байгуш — пришлый нищий, бродяга, человек кочевого племени) проклятый, ему не виноград нужен, ему косточки нужны из середины, косточки!» А воробьи шумно, весело возились в листве, чирикали, дрались, выщипывая перья друг у друга, а воздух, стеклянный, разогретый солнцем, стоял недвижно, и вдали над землей дрожало, плыло струистое марево...
На окраине города, на огромном пустыре, зашумела ярмарка. Ее средоточием было скаковое поле, здесь ежедневно происходили конные игрища — «байга», иначе козлодрание. Сотня всадников выстраивалась полукругом перед помостом, где восседали судьи. На середину поля вытаскивали тушу зарезанного козла. По знаку с помоста всадники тесной толпой устремлялись к туше. Нужно было подхватить ее с земли, вскинуть на седло, прижать сверху ногами, проскакать три круга и сбросить тушу перед помостом. Победителю вручался приз — шелковый халат или расшитые, нарядные ичиги — мягкие сапоги без каблуков.
Побоище начиналось, когда туша лежала еще на земле. Вопили, размахивали плетками всадники, ржали, сталкивались, поднимались на дыбы кони, били в воздухе передними ногами, задевая и всадников, и горе было тому, кто вылетал из седла: могли затоптать в общей свалке, забить копытами до смерти, а уж покалечить — это неминуемо.
Свалка вокруг туши кипела, азарт, нарастая, передавался уже и коням, все тоньше, визгливее, со злобой ржали они, все круче вздымались на дыбы, грозя перекинуться на спину. Туша уже не лежала — висела, ее вырывали друг у друга десятки всадников, успевших к ней первыми, остальные — опоздавшие — пробивались к ней, неистово хлеща тяжелой плетью направо и налево, по лошадям и по всадникам без разбору. Вот почему раньше в Средней Азии было так много кривых мужчин. Свалка усиливалась, наконец какой-нибудь джигит овладевал тушей и вскидывал ее на седло, себе под ноги. Но это еще не означало победы, еще оставались три круга. Редко счастливцу удавалось вырваться вперед, одному, обычно вырывались трое: в середине — счастливец на коне, идущем в полный карьер, а по бокам, вровень с ним, на таком же бешеном карьере — два соперника, свесившись в седлах, намертво, окостеневшими руками, вцепившись в тушу, готовые скорее погибнуть, но не уступить. Три коня шли впритирку, за ними тесной беспорядочной кучей неслись остальные; толпа, окружавшая поле, разноголосо ревела и улюлюкала а в стороне, в тени, на белых кошмах сидели табибы — узбекские лекари-костоправы и спокойно выжидали своего часа. Ждать им приходилось недолго: двое соперников, мчавшихся справа и слева, общими усилиями приподнимали тушу над седлом, а вместе с нею и всадника, и он, потеряв стремена, с ходу летел на землю и оставался недвижным. Его подхватывали, волокли к белым кошмам; теперь уже не трое, а только двое спорили за тушу, успевали подлетать остальные, и снова на поле закипала свирепая свалка. Бывало и так, что всадники всей кучей врезались в толпу, не успевших отскочить зрителей тоже несли к белым кошмам — кого с окровавленной головой, кого с поломанными ребрами.
А вокруг кипела, бурлила ярмарка — целый кочевой городок из камышовых циновок, выросший на пустыре за одни сутки. Чайханы, харчевни, лавчонки, базарные шуты-маскарабазы (Прим.: Маскарабазы (масхаробозы) — народные актеры, обычно дававшие представления на свадьбах, других семейных праздниках), канатоходцы, китайцы-фокусники, индусы — заклинатели змей, игроки в три листка и в ремешок, содержатели копеечных рулеток.
Я долго толкался по ярмарке и вдруг увидел балаган из тех же камышовых циновок, но больше других по размерам; перед балаганом толпились люди, время от времени все они дружно испускали восторженный рев, умолкали на короткое время и снова испускали рев. Я приблизился, услышал слабые сухие щелчки выстрелов — это был тир. Оставалось непонятным, почему так восторженно ревет толпа перед ним. Протолкавшись к стойке, я все понял.
Это был особый тир, неприличный, только для мужчин. Вырезанные из жести фигуры изображали женщин в длинных монашеских одеяниях, при удачном выстреле слышался звенящий треск пружины, одеяния падали, и женщины представали перед толпой совсем обнаженными, причем раскрашены были они весьма натуралистично. Особым успехом пользовалась мишень, находившаяся дальше и выше всех, она изображала сидящих друг против друга усатого лупоглазого мужчину в котелке и женщину восточного типа, при попадании в прицельный кружок не только падали одежды с обоих, но женщина еще садилась на колени к мужчине. Вот эта именно фривольная сценка и вызывала у толпы такой восторг, сопровождаемый мощным ревом.
Стреляли из маленьких ружей монтекристо. Я взял пять патрончиков. Один из моих выстрелов достиг цели — фигуры обнажились, и женщина села на колени к мужчине. «О-о-о!»— завыла, застонала толпа за моей спиной, а хозяин тира, не обращая внимания на других стреляющих, кинулся, пригнувшись к мишени, чтобы снова поставить ее, пока зрители не успели еще наглядеться. Тут я увидел, что к толстой ватной шапке хозяина подвешен сзади кусок котельного железа, прикрывающий затылок и шею. Хозяин устанавливал мишень, а все пять ружей продолжали стрелять; закончив свою работу, он, все так же пригнувшись, побежал к стойке, освистываемый со всех сторон пулями.
— Ведь может и зацепить,— сказал я.
— Чего мудреного,— ответил он.— Такая работа. Ходил я в здешний музей, видел там старинную кольчугу. Вот бы мне такую, тогда бы все нипочем. А так, без кольчуги, задевает, конечно.
— И глубоко?— осведомился я.
— Да нет, миллиметра на три только под кожу лезет, а все-таки неприятно. Однако здешний фельдшер их ловко вытаскивает, крючок у него специальный.
В это время толпа опять заревела, кто-то опять попал в главную мишень, и опять хозяин, пригнувшись, кинулся к ней, освистываемый со всех сторон пулями.
— Кольчуга — это вовсе не обязательно,— сказал я, когда он вернулся к стойке.— Проще можно. Старый ватник есть у вас?
— Есть, да что толку? Пробовал — прошибает.
— Я сделаю — не прошибет.
Как раз кончилась последняя коробка патрончиков, и тир пришлось закрыть до следующего дня.
Хозяин ночевал тут же, в своем балагане. Он достал из угла старый засаленный ватник, я развел в тазу соляную рапу (Прим.: Соляная рапа — вода в водоемах, представляющих собой насыщенный солевой раствор), распялил ватник на деревянных рогульках и спину погрузил в таз. Часа через три вывесил на ветерок сушиться. К утру ватник высох, его спина обрела деревянную жесткость. Попробовали — пули не пробивали ватник со спины.
— Скажи на милость, простота какая, а поди сообрази!— удивился хозяин.
Я уже знал его имя, отчество и фамилию — Григорий Федотович Ксенофонтов. Лет ему было за сорок, из-под широких нависших бровей смотрели глаза — не маленькие, острые, колючие, каким полагалось бы глядеть из-под таких бровей, а большие голубые, чистые глаза, по которым сразу было видно, что он человек добрый и простодушный. Он и в самом деле оказался таким. Уходя в город за патрончиками, он поручил мне, совсем незнакомому парню, охрану своего тира. Вернулся озабоченный.
— Последние восемь коробочек взял в охотничьем обществе.— Он выгрузил из карманов патрончики.— Больше нет, а сезон только начинается. Придется мне съездить в Ташкент, взять коробочек сто.
Десять тысяч патрончиков! Он рассчитывал хорошо подзаработать на ярмарке.
— Еще и не хватит,— задумчиво подсчитывал он.— Осень сухая, месяца полтора простоит. Главное дело — мишени очень завлекательные для публики. Видал, как палят,— изо всех пяти монтекристов сразу. Только бы милиция не прикрыла. Ну-да, пока они соберутся, тут и ярмарке придет конец. Возьму сто пятьдесят коробочек, не пропадут. Пожалуй, нынче же и поеду вечерним поездом, а ты без меня тут один управляйся.
— А вдруг не управлюсь, Григорий Федотович?
— Это почему? Ничего хитрого, сам видал. На плечи — ватник, на голову — шапку с железкой — и пошел. Эти восемь коробочек ты в два дня расторгуешь.
Так я поступил на работу в тир из одной пятой части дохода. В месяц это обещало пятьдесят — шестьдесят рублей, то есть сумму, с избытком покрывающую все мои тогдашние потребности. На меня возлагалось обслуживание стрелков и чистка ружей по вечерам. Риск получить пулю в ляжку на три миллиметра под кожу включался в этот словесный договор.
Поезд на Ташкент уходил в девять вечера. Григорий Федотович побрился, переоделся в чесучовый костюм, вычистил щеткой с мылом свою парадную соломковую шляпу, приготовил чемодан.
— Возьми-ка лопату да копай здесь, на этом вот месте,— сказал он.
— Зачем?— удивился я.
— Копай, раз тебе хозяин приказывает.
Я начал копать и на глубине двух лопат наткнулся на жестяную коробку. В ней хранились деньги Григория Федотовича. Он отсчитал нужную сумму, положил в карман.
— Теперь закапывай.
— Григорий Федотович,— сказал я с отчаянием в голосе,— ну зачем вы мне показали эту коробку, да еще перед самым отъездом!
— А что, на себя не надеешься?— усмехнулся он.— А я вот надеюсь, имею доверие к тебе.
— Да вы меня только со вчерашнего дня и знаете. Может, я жулик какой-нибудь, вор?
— До вора форменного, который в законе, тебе как до неба,— внушительно сказал Григорий Федотович.— Порода не та. В жулики тоже не годишься по слабости характера. Землю-то, землю притопчи, разровняй, чтобы неприметно было.
— Лучше бы вы свои деньги положили на книжку. Он строго остановил меня.
— А это дело не твое. Слушай сюда. В коробке лежит записка насчет денег — куда их определить на случай, ежели со мной что приключится. Понял?
— А что может с вами приключиться?
— Разное бывает.
И он ушел на вокзал, оставив меня терзаться над коробкой с деньгами. Я и терзался, мне все думалось, не подсмотрел ли кто-нибудь в щелку балагана, когда я выкапывал и закапывал. Часа в три ночи я встал, вышел на воздух. Поздний осенний рассвет еще не начинался, ярмарка спала без огней, в безмолвии. Тянул ветерок, холодный, острый, с напоминанием о близкой зиме. Гряда тополей, окаймлявших ярмарку, виднелась темно и слитно, а в небе над нею горели звезды, уже по-зимнему яркие. И вокруг ни души. Я вернулся в балаган, выкопал яму в другом месте, перепрятал коробку. Так-то надежнее, лучше, никто не мог подсмотреть.
Утром началась моя работа, в шапке с подвешенной сзади железкой, в ватнике с деревянной спиной я, так же как Григорий Федотович, бегал пригнувшись, слыша над собою тонкий писк пуль.
Через два дня вернулся Григорий Федотович с патрончиками, вернулся хмурый, чем-то встревоженный. Со мною почти не разговаривал, уходил из балагана утром, приходил вечером, молча принимал деньги, не пересчитывая. Какая-то непонятная мне тоска темной водой стояла в его глазах. Я не расспрашивал, он благодарно ценил мою сдержанность. Мы жили молчаливо, но дружно.
Прошло недели три. За это время я все-таки поймал одну пулю в ногу на три миллиметра под кожу и ходил к фельдшеру, узнал его ужасный крючок. А в остальном тир наш работал бойко, доходы росли.
Прервалось все это самым неожиданным образом — однажды утром, еще до открытия тира, к нам в балаган пришли два милиционера, один русский, с револьвером на боку, а второй узбек, с винтовкой.
— Здравствуйте вам,— сказал русский.— Хозяин кто будет?
— Я хозяин.— Григорий Федотович выступил вперед.— Вы насчет мишеней? Так ведь ничего особенного, гражданин начальник. Вот если бы я похабные карточки показывал в стереоскоп, как другие на ярмарке, тогда понятно. А то мишени жестяные...
— Какие там еще мишени,— ответил милиционер.— Мы по другому делу. Значит, вы хозяин. Ваша Фио как будет?
— Что такое?— не понял Григорий Федотович.
— Фио. Ну Фамилия, имя, отчество. Что? Ксенофонтов Григорий Федотович... А может, другая Фио?— Медленная усмешка потянула толстые губы милиционера.— К примеру, Павлов Иван Максимович.
Никогда я не видел, чтобы человек в одну секунду так изменился. Григорий Федотович (или Иван Максимович — теперь я не знал, как его называть) мутно пожелтел и долго молчал, без кровинки в лице. Выжидательно молчал и милиционер.
— Что ж,— сказал наконец Григорий Федотович.— Ваша взяла. Пойдем...
У выхода из балагана он обернулся ко мне.
— Ты здесь поглядывай. Про записку, что я тебе приказывал, не забудь.
— Про какую записку?— строго спросил милиционер.
— Да это, чтобы число выстреленных патрончиков записывать,— выручил я хозяина.
— Это можно,— сказал милиционер.— Валяй, записывай!
И они ушли — Григорий Федотович в середине, заложив руки за спину, один милиционер впереди, второй, с винтовкой наперевес, позади.
Арестовали... За что, за какое преступление? Но Григорий Федотович ждал этого ареста, поэтому и был так хмур, тревожен, молчалив со мною. Поэтому и сказал мне о коробке с деньгами, о записке в ней. Тут я сообразил — обыска ведь не было, могут вернуться, обыскать балаган! Я схватил лопату, быстро выкопал коробку, достал деньги, записку. Пересчитал — тысяча сто тридцать восемь рублей крупными бумажками по три, пять и десять червонцев. В записке содержалась просьба передать деньги Павловой Галине Михайловне, город Бузулук, Советская улица, дом 19. Значит, правильно, на самом деле он Павлов, а не Ксенофонтов. Женат и скрылся из Бузулука. Что он мог натворить в Бузулуке?
Я закопал пустую коробку обратно в яму, притоптал землю, запер балаган, положил ключ в условленное место, известное только нам двоим, и ушел с чужими деньгами в кармане.
Не зря, не зря укорял я Григория Федотовича — зачем он сказал мне о своей коробке, о записке. Как было бы хорошо ничего не знать о них! Я бродил по Андижану, и чужие деньги жгли меня. Сначала я хотел сразу пойти на почту и перевести их телеграфом в Бузулук Галине Михайловне. Потом передумал: деньги могут перехватить, если не здесь, то в Бузулуке,— недаром он пишет «передать», а не «переслать». Черт побери, неужели придется ехать в Бузулук? Там, поди, уже снег, а у меня ни зимнего пальто, ни шапки, ни валенок. Это все можно, положим, купить из этих же денег, поскольку поездка в Бузулук предпринимается ради Галины Михайловны... Здесь мои мысли отвлекались в сторону: очень эффектно будет послать домой в Коканд телеграмму из Бузулука — смотрите, мол, куда меня занесло! Но, может быть, меня уже ищут? Может быть, произвели обыск, нашли пустую коробку? Да нет, откуда они могут знать о ней? А может быть, Григорий Федотович показал на допросе? Ведь тогда меня сочтут вором!
Эта мысль ошеломила меня до слабости в коленях, до противной пустоты в животе. Что делать? Но ведь он говорил: «На случай, ежели что приключится». Конечно, он имел в виду арест, надеялся на меня и на допросе не скажет.
А зачем мне становиться укрывателем преступника, его сообщником? Быть может, он убийца! Но вспоминались его чистые голубые глаза под мохнатыми нависшими бровями, его постоянная доброжелательная ровность в обращении со мною — такие люди убийцами не бывают. Украл крупную сумму? Но не тысячу же сто тридцать восемь рублей он украл, из-за таких денег мараться не стоило. И зачем был ему нужен тир, почему он так заботился о своих деньгах, чтобы их передали жене? Так заботятся о последних и единственных деньгах, а не о каких-то побочных.
В своих тревожных раздумьях я и не заметил, как забрел в старый город. Была как раз среда, базарный день, со всей округи съехались в Андижан продавцы и покупатели на арбах, лошадях, ишаках, верблюдах, базар уже шумел полным голосом, толпился и волновался. Но я все видел и слышал как бы издалека, целиком поглощенный своими мыслями.
Надо признаться, что голос гражданской, государственной совести молчал во мне — вернее, заглушался мощным звучанием одиннадцатой заповеди: «Не доносительствуй». Такую заповедь бог, конечно же, начертал на скрижалях, но Моисей выскреб божье слово, так как был государственным деятелем. Я в милицию не пошел, проскитался весь день по старому городу, а к вечеру отправился на ярмарку посмотреть, был обыск в нашем балагане или нет.
Еще издали я увидел открытую дверь балагана. А ведь я запирал эту дверь. Значит, обыск был. Возможно, и сейчас в балагане сидят милиционеры, ждут меня. Но почему они оставили дверь открытой? Не такие уж они дураки, чтобы открытой дверью предупреждать меня о своей засаде.
Я долго смотрел издали на балаган. Вокруг него все было тихо, пусто, хотя остальная ярмарка еще шумела. Может быть, милиционеры после неудачного обыска просто ушли, не закрыв по небрежности дверь?
С бесконечными предосторожностями, хоронясь за камышовыми палатками, озираясь на каждом шагу, я приблизился к балагану, заглянул в щель. И безмерно удивился, увидев Григория Федотовича Ксенофонтова — Ивана Максимовича Павлова. Он сидел на табуретке, пил самогон из бутылки, закусывал хлебом и помидорами. Он был один в балагане, совсем один. Коробка из-под денег лежала перед ним на стойке, рядом с бутылкой.
— Григорий Федотович! — негромко позвал я. Он вскочил, обрадованно закричал:
— Ну иди же, иди, не бойся! Никого нет!
Я вошел в балаган и, сразу весь побледнев, положил на стойку перед Григорием Федотовичем его деньги.
— Возьмите,— сказал я дрожащим от обиды голосом.— И больше никогда не поручайте мне никаких ваших денег, я не желаю иметь с ними дела... Вы изволите разгуливать в компании с милиционерами, а я должен ехать в Бузулук, отвозить Галине Михайловне ваши деньги!
Не знаю, почему я так обиделся, видимо разрядка после целого дня невыносимого напряжения вылилась у меня безотчетной обидой. Григорий Федотович так меня и понял.
— В Бузулук теперь поеду я сам,— серьезно сказал он.— А ты напрасно обижаешься, ведь я, когда повели меня, думал — конец. Не чаял я выйти на свободу. А вот вышел, да еще и по чистой. Понял теперь?
И он показал мне бумагу из милиции с круглой печатью. В бумаге было сказано, что товарищ Павлов Иван Максимович согласно решению Верховного Суда РСФСР освобождается из мест заключения, как осужденный ошибочно.
Я ничего не понимал. Если так, зачем же утром забирали его? Из каких мест заключения он освобождается, если жил до сих пор на свободе? Григорий Федотович (он же Иван Максимович) между тем говорил:
— Завтра не торгуем в тире. Другая тебе работа будет. Угостить надо милиционеров за их справедливость, за их старание. Хорошо надо угостить, чтобы они запомнили Ивана Максимовича, какой он есть человек!..
В эту ночь мы до рассвета не спали. Иван Максимович рассказывал мне свою судьбу. Он рассказывал не спеша, останавливаясь на всех подробностях. Поистине такие удивительные истории не часто случаются и, по восточному выражению, достойны того, чтобы записывать их «острием иглы в уголке глаза». Я передаю здесь эту историю своими словами.
Окончив гражданскую войну, Иван Максимович вернулся к семье в Бузулук. В 1924 году его назначили по выдвижению в ТПО — Транспортное потребительское общество — и поставили заведующим над четырьмя разъездными вагонами — лавками для железнодорожников на линии.
Хозяйство было не очень обширное, управлял им Иван Максимович строго, но ревизия, наехавшая через полгода, не досчиталась многих ящиков конфет, печенья, макарон, многих мешков сахарного песка и двадцати семи пудов колбасы.
Ах, эта колбаса—скольких людей она погубила!.. Живет человек, не имеющий на совести ни единого пятнышка, беспорочно прошел через революцию, через гражданскую войну, а ударил ему в нос дразнящий, чесночный запах колбасы — и пропал, соблазнился, погиб! Так, наверно, думали ревизоры, составляя свой акт, по которому Ивану Максимовичу грозила скамья подсудимых. Сам-то он знал, что непричастен к этим пропажам, к двадцати семи пудам колбасы, но поди объясни, докажи, куда на самом деле все это девалось.
Иван Максимович был в торговых делах новичком, ничего не понимал в разных фокусах, до тонкости изученных бывалыми коммерсантами. Он не знал, например, что привезенную со склада колбасу не следует сразу пускать в продажу, а надо выдержать ночь под сырыми мешками, и к утру она за счет впитанной влаги прибавит веса — тогда и торгуй, отсчитывая разницу в свой карман. Такой же нехитрый фокус можно проделать с песком сахарным, а для конфет существует другой фокус, например сдирание с ящиков этикеток и продажа второго сорта за первый, для масла растительного — третий, и так далее, для каждого товара — свой фокус, не считая уж фокусов всеобъемлющего применения, вроде электрического вентилятора: очень хорошо действует, если струю воздуха от него направить на чашку весов — очищается по восьмидесяти граммов с каждого веса, за день-то, смотришь, и набежало... Бывалые коммерсанты с неописуемой ловкостью исполняют на многозвучном инструменте жульничества свои стяжательские сюиты и попадаются до крайности редко. Но для нового человека торговое дело — всегда капкан!
И угодил Иван Максимович под суд за чужие грехи. Когда вели следствие, он написал в Москву своему бывшему комиссару по гражданской войне. Теперь этот комиссар был в больших чинах и на высокой должности, однако отозвался на письмо старого красноармейца, приехал в Бузулук. Он приехал как раз на следующий день после приговора, по которому Иван Максимович должен был ехать в исправительно-трудовые лагеря на три года, с поражением в правах.
Московский гость получил свидание с Иваном Максимовичем. Вошел в камеру, руки не подал. Сел на табуретку. А Иван Максимович стоял перед ним с опущенной головой.
— Как же ты? — спросил московский гость.— Как же так нехорошо получилось, Иван Максимович?
— Не знаю, гражданин комиссар.— После приговора Иван Максимович уже не имел права обращаться к вольным людям со словом «товарищ», его специально предупредили об этом.— Одно только знаю, что не брал ни печенья, ни конфет, ни колбасы. А куда девалось, кто взял, не знаю.
— Ты можешь в этом поклясться, что не брал?— спросил московский гость.— Помнишь, я тебя из боя на руках вынес раненого и сам через тебя получил осколок в поясницу. Своей кровью, моей кровью поклясться ты можешь страшной кровавой клятвой?
Ивану Максимовичу сразу вспомнился этот бой с дутовцами под станцией Кувандык, что между Оренбургом и Орском, как чист он был тогда перед всеми, лучше бы его убили в этом бою, угадала бы пуля пониже, в самое сердце. На глазах Ивана Максимовича навернулись слезы. Но московский гость ждал ответа.
— Клянусь, товарищ комиссар, своей и твоей кровью, совместно пролитой на поле боя, не виноват ни в чем, копейкой не попользовался! Клянусь страшной клятвой!
Милиционер, сопровождавший московского гостя, отвернулся, скрывая волнение.
Московский гость протянул Ивану Максимовичу руку.
— Верю! Раз ты поклялся — верю. И ты мне поверь, Иван Максимович,— поезжай в лагерь спокойно, а я здесь без тебя – попробую разобраться. И разберусь, обещаю! Не отойду, пока не разберусь!..
 
Ключевые слова: , ,
25 November 2004 ; 08:12 pm
 
 
( Post a new comment! )
From:trulala
Date:2004-12-16 12:25 am (UTC)
(Link)
меня занесло! 'Но, может быть
(мусор)

Милиционер, сопровождавший» московского гостя
(мусор)
(Reply) (Thread)
 
?

Log in

No account? Create an account