Герман Гессе, "Книга россказней"
Обещанный скан "Книги россказней" Гессе отправлен в библиотеку Александра Белоусенко, где он, надеюсь, скоро появится в открытом доступе. Положу и я копию полного текста книги к себе на сайт - и сюда скопирую несколько новелл. Наслаждайтесь.

Содержание:

  • Осада Кремны

  • Влюбленный юноша

  • Казнь

  • Негостеприимная встреча

  • Chagrin d'amour

  • Кончина брата Антонио

  • Рассказчик

  • Ханнес

  • Вечер у доктора Фауста

  • Три липы

  • Арест

  • Невольное путешествие Антона Шифельбайна в Ост-Индию

  • Обращение Казановы

  • Что внутри и что вовне

  • Раритет

  • Человек по фамилии Циглер

  • В гостях у массагетов

  • Художник



HESSE_FABULIERBUCH.doc, 675 кБ


В гостях у массагетов
Хотя родина моя, если таковая у меня имеется, без сомнения, и превосходит все прочие земные края комфортом и великолепными техническими изобретениями, все же мной недавно вновь овладело желание странствий, и я отправился в далекую страну массагетов, где не бывал со времен изобретения пороха. Очень мне хотелось посмотреть, как этот столь славный и храбрый народ, чьи воины некогда одолели великого Кира, изменился за прошедшее время и приспособился к нравам сегодняшнего дня.
Действительно, я не обманулся в своих ожиданиях и ничуть не переоценил доблестных массагетов. Подобно всем странам, претендующим на звание наиболее развитых, страна массагетов теперь тоже высылает навстречу каждому чужестранцу, приближающемуся к ее границам, репортера — разумеется, за исключением тех случаев, когда речь идет о значительных, достойных уважения, исключительных персонах, поскольку им, в зависимости от ранга, оказываются, как и подобает, куда как более значимые почести. Если это боксер или футболист, то его принимает министр здравоохранения, если пловец — министр культуры, а если это обладатель мирового рекорда — премьер-министр или вице-премьер. Я был избавлен от подобного избытка внимания, я литератор, и потому на границе меня встретил простой журналист, приятный молодой человек симпатичной наружности, и попросил меня перед въездом в страну удостоить его краткого изложения моего мировоззрения и в особенности моих взглядов на массагетов. Значит, этот милый обычай успел дойти и до здешних краев.
— Видите ли, — ответил я, — поскольку я недостаточно хорошо владею вашим великолепным языком, то предлагаю ограничиться лишь самыми основными моментами. Мое мировоззрение — мировоззрение той страны, в которой я в данный момент нахожусь, это и так ясно. Что же касается моих познаний о вашей славной стране и ее народе, то они почерпнуты из лучшего и наиболее почитаемого источника, какой только можно измыслить, — книги «Клио» великого Геродота. Исполненный глубокого восхищения храбростью вашего мощного войска и славной памятью вашей героической царицы Томирис, я уже в прежние времена имел честь посещать вашу страну, а теперь вот решил наконец-то повторить визит.
— Чрезвычайно признателен, — произнес несколько мрачно массагет. — Ваше имя у нас довольно известно. Наше министерство пропаганды чрезвычайно тщательно отслеживает все высказывания заграницы о нас, но от нас и так не ускользнуло, что вы опубликовали в одной газете тридцать строк о нравах и обычаях массагетов. Почту за честь сопровождать вас во время нынешней поездки по стране и заботиться о том, чтобы от вас не ускользнуло, насколько наши нравы с тех пор переменились.
Его несколько мрачный тон дал мне понять, что мои предыдущие высказывания о массагетах, которых я все же очень любил и которыми восхищался, здесь были приняты без особого восторга. Мгновение я колебался, не повернуть ли назад, вспомнив о царице Томирис, поместившей голову великого Кира в заполненные кровью меха, а также о других изысканных проявлениях вольного духа этого народа. Но все же у меня были паспорт и виза, а времена царицы Томирис давно миновали.
— Прошу прощения, — сказал мой гид уже более мягко, — если мне приходится настаивать на обсуждении ваших воззрений. У нас нет против вас ни малейших обвинений, хотя вы уже бывали в нашей стране. Нет, это всего лишь формальность, к тому же вы несколько односторонне ориентируетесь на Геродота. Как вам известно, во времена этого несомненно чрезвычайно одаренного ионийца не было никакой официальной пропагандистской и культурной инстанции, из-за чего его несколько небрежные высказывания о нашей стране можно простить. Однако то, что сегодняшний автор ссылается только на Геродота, да еще исключительно на него, с этим мы согласиться не можем. Итак, прошу вас, коллега, изложите вкратце ваши мысли и чувства относительно массагетов.
Я вздохнул несколько удрученно. Да уж, этот молодой человек не собирался облегчить мое положение, он настаивал на формальностях. Ладно, он их получит. Я начал:
— Разумеется, мне доподлинно известно, что массагеты являются не только древнейшим, наиболее благочестивым, наиболее культурным и в то же время храбрейшим народом земли, что их непобедимое воинство — самое большое, их флот — самый мощный, их нрав самый несгибаемый и в то же время самый дружественный, их женщины — самые красивые, их школы и прочие учреждения — самые образцовые в мире, но мне известно также и то, что они обладают столь чтимой во всем мире и отсутствующей у некоторых других великих народов добродетелью, а именно — ощущая свое несомненное превосходство, тем не менее проявлять к иностранцам доброжелательность и снисходительность, не ожидая от каждого бедного чужеземца, что он, происходя из куда как менее великой страны, будет способен достигнуть высот массагетского совершенства. И я не премину рассказать об этом у себя на родине со всей достоверностью.
— Прекрасно, — произнес мой спутник добродушно, — при перечислении наших добродетелей вы и правда попали в точку, вернее — во все точки. Я вижу, что вы осведомлены о нас гораздо лучше, чем могло показаться поначалу, и от всего нашего верного массагетского народа искренне приветствую вас в нашей прекрасной стране. Правда, кое-какие детали ваших познаний еще нуждаются в уточнении. А именно: я обратил внимание на то, что вы не упомянули наши высокие достижения в двух важных областях: спорте и христианском благочестии. Ведь именно массагету принадлежит мировой рекорд в прыжке назад с завязанными глазами.
— Действительно, — вежливо соврал я, — как я мог об этом забыть! Однако вы упомянули еще и христианство как область, в которой ваш народ добился особенных успехов. Не могли бы вы просветить меня в этом вопросе?
— Ну да, — отвечал молодой человек, — я лишь хотел намекнуть, что нам было бы очень приятно, если бы вы в своих путевых заметках могли высказать несколько похвал по этому поводу. Например, у нас в маленьком городке на Араксе есть священник, отслуживший за свою жизнь не менее шестидесяти трех тысяч богослужений, а в другом городе есть знаменитая современная церковь, в которой все сделано из цемента: стены, колокольня, полы, колонны, алтари, крыша, купель, амвон и прочее, все вплоть до последнего светильника, вплоть до церковных кружек.
А на цементном амвоне, подумал я, стоит цементный священник. Но промолчал.
— Видите ли, — продолжал мой гид, — я буду с вами откровенен. Мы заинтересованы в том, чтобы по возможности укреплять нашу христианскую репутацию. Хотя наша страна уже много веков назад приняла христианство и от прежних массагетских богов и культов не осталось и следа, в стране есть маленькая, но очень рьяная партия, стремящаяся к тому, чтобы восстановить древних богов времен персидского царя Кира и царицы Томирис. Это не более чем бредовые идеи кучки фантазеров, однако, знаете, пресса соседних стран, естественно, тут же обратила внимание на эти смехотворные дела и связала их с нашей армейской реформой. Нас подозревают в том, что мы собираемся отречься от христианства, чтобы легче было в следующей войне отказаться от нескольких последних сдерживающих соображений в применении всех средств уничтожения. Вот в чем причина, по которой внимание к христианскому характеру нашей страны нам особенно важно. Мы, разумеется, ни в коем разе не собираемся влиять на объективность ваших репортажей, однако я могу доверительно, с глазу на глаз, сообщить, что ваша готовность немного написать о нашем христианском духе гарантирует вам прием у государственного секретаря. Это так, к слову.
— Я подумаю, — сказал я. — Собственно, христианство — не моя тема. Я вот буду очень рад снова увидеть великолепный памятник, сооруженный вашими предками в честь героя Спарга-писа.
— Спаргапис? — пробормотал мой коллега. — А кто это?
— Как, это великий сын Томирис, не перенесший позора, когда его перехитрил Кир, и в плену лишивший себя жизни.
— Ах да, верно, — воскликнул мой спутник, — я вижу, вас все тянет к Геродоту. Да, говорят, что памятник действительно был очень красив. Он странным образом исчез. Послушайте! Мы чрезвычайно интересуемся, как вам известно, наукой, в особенности археологией, и что касается площадей земли, раскопанных или подкопанных в археологических целях, то здесь наша страна занимает то ли третье, то ли четвертое место в мире. Эти широкомасштабные раскопки, нацеленные прежде всего на доисторические памятники, проходили в том числе и поблизости от того самого памятника времен царицы Томирис, и, поскольку именно там ожидалось множество находок, в особенности массагетских мамонтовых костей, под памятником попытались пробить тоннель. И при этом он рухнул! Однако, насколько мне известно, останки его еще можно увидеть в Массагетском историческом музее.
Он подвел меня к стоявшему наготове экипажу, и мы двинулись в глубь страны, ведя оживленную беседу.

В ГОСТЯХ У МАССАГЕТОВ - BEI DEN MASSAGETEN
Написано и опубликовано в 1927 г.
...массагеты... — древнее иранское племя, обитавшее восточнее Каспийского моря. Персидский царь Кир II, по преданию, погиб по время похода на массагетов.


Ханнес
Жил в одном городке зажиточный ремесленник, женатый во второй раз. От первого брака у него был сын, сильный и задиристый; его второй сын, Ханнес, был существом нежным и считался с малых лет немного придурковатым.
После смерти матери для Ханнеса наступили плохие времена, брат его презирал и издевался над ним, а отец всегда становился на сторону брата, потому что стыдился, что сын у него такой дурачок. Дело в том, что за Ханнесом все больше закреплялась слава очень недалекого ребенка, потому что он избегал игр и забав других мальчишек, говорил мало и на все соглашался. С тех пор как он лишился материнской защиты, Ханнес взял за обыкновение бродить за городскими воротами среди пастбищ и садов, как только ему удавалось ускользнуть из отчего дома.
Там он порой полдня рассматривал травы, цветы и камни, пытался распознать виды птиц, жуков и прочей живности, пребывая со всем этим в добром согласии. При этом чаще всего — совершенно один, однако не всегда. Нередко за ним увязывались малыши, и оказывалось, что Ханнес, не находивший общего языка со сверстниками, легко заводил дружбу с младшими. Он показывал
им, где растут какие цветы, играл с ними и рассказывал разные истории; он брал их на руки, когда они уставали, и мирил, если они ссорились. Поначалу людям не нравилось, что малыши гуляют с Ханнесом. Но потом к этому привыкли, и матери были рады, что могут отдать своих детей на попечение мальчику.
Но наступал день, и Ханнесу приходилось испытывать неприязнь своих подопечных. Как только они вырастали из-под его крыла и слышали со всех сторон, что Ханнес недоумок, то более учтивые начинали его избегать, а более грубые — насмехаться над ним.
Когда ему становилось слишком досадно и больно, он уходил один в поля или в лес, приманивал коз травами, а птиц хлебными крошками и радовался компании зверей и растений, от которых не ждал неверности или враждебности. Он видел, как на высоких облаках плывет над землей Господь, как дальними тропами блуждает по полям Спаситель, и, заметив Его, прятался в зарослях с бьющимся сердцем, пока Тот не пройдет мимо.
Когда пришло и ему время выбирать жизненный путь и ремесло, он не пошел, как брат, в отцовскую мастерскую, а отправился за город, где были скотные дворы, и поступил в пастухи. Он выгонял на пастбище овец и коз, свиней и коров и даже гусей. С его скотиной не случалось беды, животные его признали и полюбили, понимали и слушались лучше, чем других пастухов. Это быстро приметили и горожане, и крестьяне, а через несколько лет молодому пастуху доверяли самые большие и лучшие стада. Однако если ему приходилось идти в город на рынок, он становился смиренным и робким, подмастерья его поддразнивали, школяры обзывали обидными кличками, а брат презрительно отворачивался, не поздоровавшись. Когда отец умер от какой-то заразы, брат же и обманул Ханнеса, прибрав себе больше половины его наследства, а тот и не прекословил. Все, что у него оставалось от пастушьего жалованья, он раздавал детям и бедным, частенько покупал корове или козе, которую особенно любил, ленточку со звонким колокольчиком.
Так прошло несколько лет, и Ханнес уже перестал быть юным. О человеческой жизни он знал мало, зато в ветрах и грозах, в травах и видах на урожай, в скотине и собаках знал толк, знал всех своих многочисленных зверей наперечет, различая стать и силу, нрав и возраст, а кроме скотины знал он и птиц всякого вида, их повадки и отличия, а кроме того — ящериц, змей, жуков, пчел, мух, куниц и белок. Разбирался он и в деревьях, и травах, в почвах и водах, знал времена года и смену лун. Он улаживал ссоры и ревность среди своих животных, ухаживал за ними и лечил их, когда те заболевали, заботливо выращивал осиротевших сосунков и не помышлял о том, что когда-нибудь будет заниматься чем-нибудь другим, кроме своих пастушеских обязанностей.
Как-то лежал он в тени на опушке леса и наблюдал за стадом, как вдруг он увидел женщину, которая, не замечая его, бежала к лесу. Выглядела она возбужденной, и, проследив за ней, он понял, что она собирается наложить на себя руки, потому что привязала веревку к суку и уже готова была накинуть на шею петлю.
Ханнес осторожно подбежал к ней, положил ей руку на плечо и остановил ее. Женщина испуганно замерла и злобно взглянула на него. Он же заставил ее присесть и успокаивал ее, словно обиженного ребенка, пока она не рассказала ему о своем горе и обо всем, что с ней приключилось. Она говорила, что не может больше жить со своим мужем, но Ханнес чувствовал, что женщина любит своего мужа. Он дал ей излить душу, пока она немного не остыла. Тогда, чтобы утешить ее, он стал рассказывать о других вещах, о своих занятиях, о лесе и стадах, и наконец уговорил ее вернуться домой к своему мужу. Она ушла, тихо плача, и некоторое время он ее не видел и ничего не слышал о ней.
Однако как-то осенью эта женщина пришла еще раз, вместе с мужем и деверем. Она была весела и благодарила Ханнеса, рассказала, как помирилась с мужем, пригласила заходить к ней в гости и попросила, указывая на деверя, чтобы Ханнес и этого человека не обошел своим советом и утешением. Деверь поведал о своих бедах: у него сгорела мельница и при этом погиб один из сыновей; и в том, как пастух его слушал, как он на него смотрел и как утешал его, заключалась удивительная благость и сила. Не сознавая того, он поддержал несчастного и вдохнул в него жизненную силу. С благодарностью расстались горожане со своим утешителем.
Прошло немного времени, и вот уже деверь той женщины привел к нему друга, который тоже нуждался в поддержке, друг вернулся позднее со своим другом, и через несколько лет весь город знал о том, что пастух Ханнес знает, как исцелять душевные недуги, улаживать споры, помочь растерявшемуся советом, а отчаявшемуся — утешением.
Были еще такие, что говорили о нем с издевкой, однако почти каждый день кто-нибудь приходил к нему с просьбой. Молодых мотов и бездельников он возвращал на путь добродетели, измученным тяжкими страданиями внушал терпение и надежду, но особого внимания он удостоился, когда благодаря его посредничеству примирились два уважаемых и давно враждовавших семейства.
Кое-кто поговаривал о колдовстве, но пастух ни от кого не принимал никаких вознаграждений, вскоре все упреки отпали сами собой, и к скромному человеку шли словно к святому затворнику. Повсюду рассказывали истории о нем и его жизни; утверждали, будто лесные звери служат ему, что он понимает язык птиц и может вызвать дождь и отвести удар молнии.
Среди тех, кто по-прежнему с презрением и неприязнью говорил о Ханнесе, выделялся его старший брат. Он обзывал Ханнеса дураком и ловцом дураков, а однажды вечером во время попойки он заявил в запальчивости, что призовет своего брата к ответу и не позволит ему больше обманывать людей. Пойманный на слове, он отправился на следующий день с двумя спутниками разыскивать пастуха и обнаружил его на отдаленном пастбище. Ханнес встретил их приветливо, предложил хлеба и молока, осведомился о том, как поживает брат и как его семейные дела, и прежде чем тот успел обрушиться на него с руганью, столь сильно тронул и умиротворил его, что брат попросил прощения и в раскаянии вернулся домой.
Это последнее происшествие заткнуло рот всем недоброжелателям, его пересказывали со все новыми подробностями, а один молодой человек даже отобразил его в стихах.
Когда Ханнесу исполнилось пятьдесят пять, для города настали трудные времена. Все пошло от какой-то пустяковой ссоры между горожанами, потом пролилась кровь и началась ожесточенная вражда. Несколько внезапных смертей были признаны на суде отравлениями, а пока расколотые на два лагеря жители предавались отчаянному противоборству, в город пришел черный недуг, начавшийся с ужасной смерти ребенка, перекинувшийся на взрослых и за несколько недель унесший четверть населения.
В это же смутное время умер старый городской голова, и измученные враждой и болезнью жители впали в отчаяние. Воровские шайки сеяли страх, все, кроме мошенников, были в полной растерянности, письма с угрозами терзали богатых, а бедным было нечего есть.
Однажды в город пришел Ханнес, чтобы навестить некоторых из своих подопечных. Оказалось, что одного уже нет в живых, другой был болен, третий потерял семью и впал в нищету, дома стояли заброшенные, а на улицах царили ужас, страх и подозрительность. Когда он проходил по рыночной площади, сокрушаясь о бедах своего родного города, его узнали многие из находившихся там людей. Рой жаждущих помощи бросился за ним и не давал ему уйти. Он и не заметил, как получилось, что его оттеснили к ратуше и он оказался на ее парадном крыльце перед большой толпой, ждавшей слов утешения и надежды.
Сердце его было тронуто, он простер руки и обратился к умолкшему народу. Он говорил о болезни и смерти, грехе и избавлении, а закончил утешительной вестью. Вчера, сообщил Ханнес, видел он на холме над городом стоящего Иисуса, Спасителя, несущего избавление от всех бед. Когда он об этом рассказывал и лицо его светилось сочувствием и любовью, некоторым показалось, что он и есть Спаситель и послан им Господом для избавления.
— Приведи его сюда, — закричала толпа, — приведи к нам Спасителя, пусть Он поможет нам!
Только теперь с ужасом ощутил Ханнес, какую силу нетерпеливых надежд он пробудил. Дух его омрачился и ослабел, он впервые почувствовал, что его уверенность в собственных силах отступает перед мощью и размахом мирских страданий. Несчастным, собравшимся перед ним, было недостаточно слышать о Спасителе, они жаждали, чтобы Он оказался среди них, чтобы они могли взять Его за руку, услышать Его голос, только тогда они избавятся от отчаяния.
— Я буду молиться за вас перед Ним, — сказал он, напрягая голос, — я буду искать Его три дня и три ночи и умолять Его, чтобы Он пришел со мной и помог вам.
Изможденный и растерянный прошел пророк сквозь бурлящие людские ряды, через мост и ворота выбрался за город, где его оставили последние спутники. В печали достиг он леса и в тяжелом раздумий стал вспоминать места, где ему в прежние времена приходилось ощущать присутствие Господа. В молитвах, но без надежды блуждал он по окрестностям, угнетенный людским горем. Не по своей воле из пастуха и любимца малышей он превратился в духовного наставника множества людей, многим он помог и многих спас, а теперь все оказалось тщетным, и он увидел, что зло на земле неистребимо и всепобеждающе.
Когда на четвертый день он, согбенный и обессиленный, вошел в город, лицо его постарело, а волосы стали белыми. В молчании ожидали его люди, и кое-кто преклонял колена, когда он проходил мимо.
А он закончил свою жизнь ложью, которая все же была правдой.
— Видел ли ты Бога? Что Он сказал тебе? — спрашивали его люди.
Ханнес поднял глаза и ответил:
— Вот что сказал Он мне: «Иди и умри за свой город, как Я умер за этот мир!»
На мгновение толпа оцепенела от ужаса и разочарования. Потом один старик вскочил и плюнул пророку в лицо. И тогда Ханнес безропотно отдался ярости толпы и принял смерть.

ХАННЕС - HANNES
Легенда написана и опубликована в 1906 г., переработана в 1920 г., вошла в сб. «Fabulierbuch».



Три липы

Более трех веков назад стояли на зеленом кладбище приюта Святого Духа в Берлине три великолепные старые липы, они были такие большие, что накрывали переплетающимися ветвями своих огромных крон все кладбище, словно исполинский свод. О происхождении этих прекрасных деревьев, относящемся к еще более отдаленному прошлому, рассказывали вот какую историю.
Жили в Берлине три брата, и связывала их тесная дружба и доверительность, какую редко встретишь. И вот однажды младший из них вышел вечером из дому, не сказав ничего другим, потому что собирался встретиться на отдаленной улочке с девушкой и отправиться с ней на прогулку. Однако не успел он добраться до условленного места и шел, погрузившись в приятные мечтания, как услышал в простенке между двух домов, где была темнота и запустение, тихие стоны и хрипы, на которые тут же пошел; он подумал было, что там лежит какое-нибудь животное, а может быть, и дитя, попавшее в беду и ждущее помощи. Проникнув в темноту затерянного уголка, он с ужасом обнаружил лежащего в крови человека, наклонился над ним и спросил участливо, что с ним приключилось, но не получил никакого ответа, кроме тихого стона и хрипов, потому что раненый был поражен ножом в самое сердце и скончался через несколько мгновений на руках пришедшего ему на помощь.
Молодой человек не знал, что и делать, и, поскольку убитый не подавал более признаков жизни, вышел в растерянности и нетвердым шагом обратно на улицу. Но в этот момент на него наткнулись два стражника, и, пока он раздумывал, звать ли на помощь или тихо удалиться, они заметили его испуганный вид, приблизились к нему, тут же обнаружили кровь на его башмаках и рукавах сюртука и задержали его, не обращая внимания на его мольбы и попытки что-то рассказать. Они нашли поблизости уже бездыханное тело и без долгих околичностей отвели мнимого убийцу в тюрьму, где его заковали в кандалы и поместили под строгий надзор.
На следующее утро его допросил судья. Доставили тело покойного, и только теперь, при свете дня, юноша опознал молодого кузнеца, с которым он дружил в прежние времена. Раньше же он утверждал, что с покойным знаком не был и ничего о нем не знает. Тем самым подозрение, что это он совершил убийство, еще более усилилось, а поскольку в течение дня нашлись свидетели, знавшие покойного, то стало известно, что юноша когда-то был дружен с кузнецом, однако рассорился с ним из-за девушки. Многое было преувеличено, но кое-что было правдой, что попавший под подозрение бесстрашно подтвердил, настаивая, однако, на своей невиновности и умоляя не о пощаде, но о правосудии.
Судья не сомневался, что он и есть убийца, и рассчитывал вскорости добыть достаточные доказательства, чтобы осудить его и передать палачу. Чем больше заключенный отпирался и отрицал всякую причастность к происшедшему, тем больше его считали виновным.
Тем временем средний брат — старший оказался по делам в отлучке — тщетно ждал младшего дома и принялся его искать. Когда он услышал, что брат его в заточении и обвиняется в убийстве, он тут же отправился к судье.
— Ваша честь, — сказал он, — вы задержали невиновного, отпустите его! Это я убийца, и я не хочу, чтобы за меня страдал безвинный. Я враждовал с кузнецом и следил за ним, а вчера вечером я застал его, когда он по нужде зашел в тот уголок, напал на него и вонзил ему нож в сердце.
Судья изумленно выслушал это признание и приказал связать среднего брата и держать под стражей, пока дело не прояснится. Теперь два брата лежали под одной крышей в кандалах, однако младший еще ничего не знал о том, что сделал ради него средний, и по-прежнему твердил о своей невиновности.
Прошло два дня, а судья ничего нового не обнаружил и уже склонялся к тому, чтобы поверить мнимому убийце, себя оговорившему. Тут в Берлин вернулся, закончив свои дела на чужбине, старший брат, застал опустевший дом и узнал от соседей, что случилось с его младшим братом и как средний взял на себя его вину перед судьей. Он тут же, хотя была уже ночь, пошел в тюрьму,
велел разбудить судью и пал перед ним на колени со словами:
— Благородный служитель закона! Вы заковали двух невинных, страдающих за мои грехи. Того кузнеца не убивал ни мой младший брат, ни средний, это я совершил убийство. Не могу больше сносить, что другие терпят за меня, совершенно безвинно, а потому прошу вас очень, отпустите их на свободу, а возьмите меня, готового оплатить преступление своей жизнью.
Судья изумился еще более и не нашел ничего лучшего, как отправить в заточение и третьего брата.
А ранним утром, когда надзиратель принес младшему тюремную похлебку, он сказал:
— Хотел бы я знать, кто же из вас троих настоящий злодей.
Сколько ни умолял и ни выспрашивал его младший, надзиратель отказывался что-либо объяснить, но из сказанного тот догадался, что его братья пришли, чтобы отдать свою жизнь за него. Он разразился громкими рыданиями и потребовал отвести его к судье, а когда предстал в кандалах перед судьей, зарыдал вновь и сказал:
— Простите великодушно, что столько времени вводил вас в заблуждение! Но я думал, что никто не видел содеянного мной и никто не сможет доказать моей вины. Теперь же я понимаю, что все должно свершиться по закону, не могу более отпираться и признаюсь, что это я убил кузнеца и готов заплатить своей несчастной жизнью за злодеяние.
У судьи глаза выскочили на лоб, он не поверил, что все это происходит наяву, его изумление было неописуемо, и сердце его стало неспокойно из-за этого странного дела. Он велел увести заключенного обратно и стеречь крепко, как и двух других братьев, а сам долго сидел, погруженный в раздумье, вполне понимая, что лишь один из трех мог быть убийцей, а двое других отдались правосудию из одного благородства души и редкостной братской любви.
Размышления его ничем не увенчались, и он понял, что в этом случае обычный человеческий ум бессилен. Потому на следующий день он оставил заключенных под надежной охраной, а сам отправился к курфюрсту, которому и рассказал эту поразительную историю во всех подробностях.
Курфюрст выслушал его с величайшим изумлением и сказал под конец:
— Событие удивительное и редкое! Сердце мое говорит мне, что ни один из троих не совершал убийства, в том числе и младший, первым задержанный вашей стражей, а все рассказанное им поначалу и есть правда. Однако поскольку речь идет о тяжком преступлении, мы не можем просто так отпустить подозреваемого. А потому я думаю призвать самого Господа в судьи этим трем преданным друг другу братьям и поступить по Его приговору.
Так и порешили. Дело было весной, и вот светлым теплым днем трех братьев вывели на зеленый двор, и каждому дали по крепкому липовому саженцу. Однако сажать деревья они должны были не корнями, а молодой зеленевшей кроной в землю, так чтобы корни поднялись к небу, и чье деревце засохнет первым, того и будут считать убийцей и поведут на казнь.
Братья сделали, как было велено, и каждый тщательно зарыл свое деревце ветвями в землю. Прошло немного времени, и все три дерева пустили побеги, и у них выросла новая пышная крона в знак того, что все три брата невиновны, и все три липы росли и росли, стали совсем большими и простояли несколько веков на кладбище приюта Святого Духа в Берлине.

ТРИ ЛИПЫ - DREI LINDEN
Легенда написана и опубликована в 1912 г., позднее несколько раз перерабатывалась, вошла в сб. «Fabulierbuch».


Полный текст книги - здесь:
HESSE_FABULIERBUCH.doc, 675 кБ

ebooks hesse ocr
 
Ключевые слова: , ,
09 June 2005 ; 10:26 pm
 
 
( Post a new comment! )
From:9k1m
Date:2005-06-18 09:04 pm (UTC)
(Link)
пасиб, было интересно прочитать :)
(Reply) (Thread)
From:sciuro
Date:2005-06-19 06:09 pm (UTC)
(Link)
:)
(Reply) (Parent) (Thread)
 
?

Log in

No account? Create an account